Детский ортопедический институт им. Турнера: Георгий Янушевич: моя работа в институте Турнера (1970-2022)

Так получилось, что в НИИ детской ортопедии и травматологии им. Турнера я проработал более полувека. У меня нет медицинского образования; но я знал иностранные языки, и в этом медицинском НИИ моей работой были переводы научных работ и статей для сотрудников, которые занимались наукой. Институт Турнера не был для меня чем-то основополагающим в жизни, потому что он не по моей специальности, я не занимался там наукой. Я был «непрофильным», как бы в обслуге… Но он приобрел значение, когда стало ясно, что фактически это единственное в моей жизни место работы. И возникло желание оставить кое-какие воспоминания об этом учреждении.

НИИ им. Г.И.Турнера в городе Пушкине.

В далекие годы, в конце 60-х, я жил в городе Пушкине, пригороде Ленинграда. Работы тогда у меня не было, я часто шлялся по парку. Кто-то мне посоветовал зайти в НИИ детской ортопедии и травматологии им.Турнера и спросить там насчет работы, и вот я зашел туда. Институт был как раз около парка. Помню, что это было в декабре 1969 года. Я попал в кабинет Ирины Александровны Капитанаки (1924-2013), которая была тогда ученым секретарем. Она что-то узнала насчет того, чтобы устроить меня в отдел информации переводчиком, и сказала, чтобы я пришел после Нового года. Я и пришел. Она же меня проверила на знание иностранных языков – в библиотеке дала немецкий, английский и французский журналы и попросила попереводить. Я справился. Итак, меня зачислили в штат. Это было 7 февраля 1970 года. Я тогда еще даже не поступил на вечерний факультет иняза в университете, это будет позднее. Вот запись из моего дневника:

21 января 1969. Завтра схожу в институт (Турнера), узнаю, возьмут ли они меня на работу. 22 января. В институте (Турнера) сказали, что возьмут, но только надо прийти оформиться через неделю. Зарплата маленькая – 62 рубля. Ужасно! Ну, пусть. 6 февраля: в общем, с понедельника выхожу на работу, посмотрим, что это такое.

Однако работать мне пришлось поначалу в другом НИИ – им.Вредена, тоже ортопедии и травматологии, но для взрослых (он располагался тогда около Петропавловской крепости). Там был полноценный отдел информации. Руководителем отдела была Наталья Васильевна Мартынова, любительница Франции и всего французского. Антисоветчица, но не афишировавшая это. У нас были долгие и интересные беседы… И вообще во Вредена было много интересных людей, и разговоры велись увлекательные – всё про политику. Такие были времена, что люди разговаривали и обсуждали события. Мое расписание было почти свободным. Часть работы давали на дом, другую часть я выполнял в Публичной библиотеке Ленинграда, тоже в месте, где собирались приличные люди.

Со временем в институте Турнера, в «моем» институте, образовался полноценный отдел информации, и я уже работал там. Правда, тоже долгие годы при свободном расписании, с одним присутственным днем в неделю.

Я в отделе научной информации института Турнера, 1974 г.

***

НИИ Турнера в те времена был весьма либеральным заведением. Там даже не было т.наз. «первого отдела», отдела политического контроля. Я познакомился со многими сотрудниками, с некоторыми из них была долгая дружба. На первом этаже, под лестницей, была курилка, и вот там собирались все наши турнеровские «диссиденты» того времени. И интересные разговоры велись!

Вы можете себе такое представить в наши дни? – приходит историк Чигринский (в НИИ была также школа) и говорит мне: «к нам приедет один человек, и вам обязательно надо с ним повидаться, он вам расскажет много интересного по истории Прибалтики»… И с самим Чигринским у нас были долгие беседы.

Постепенно со многими сотрудниками у нас образовался свой отдельный кружок. Мы все были настроены против советской власти, ругали ее на чем свет стоит. Т.е. в те времена было много «своих людей», особенно в таком престижном заведении, как наш НИИ. (Сейчас нет такого. Люди деградировали.) Особо близки мне были Хамула Умханов (хирург), чеченец, родившийся в депортации; также Юра Веселовский, тоже хирург.

Хамула Умханов (слева) и Юрий Веселовский.

Где-то в середине 70-х г.г. меня неожиданно вызвали в военкомат. Я удивился, потому что меня не должны были туда вызывать. Явился я с большим опозданием. Военком сердито спросил – «что ж вы так, вас тут ждал сотрудник из КГБ». Через некоторое время – не помню, каким образом, я с ним все-таки встретился. Особо рассказывать о гебешнике не стану, могу подтвердить лишь известное: главная их черта – это постоянно врать. Так было и со мной, но я по молодости прямо не сказал «нет», а тянул резину в надежде получить какие-то бонусы. Они и создавали сеть стукачей в разных учреждениях. Хотели, чтобы я рассказывал, не выступает кто-либо против «генеральной линии партии» в буфете во время обеденного перерыва… Но это просто смешно! А по-настоящему гебешник стал меня расспрашивать как раз об Умханове и Веселовском, моих друзьях. Т.е. правильно я выбрал друзей! Я их предупредил, и мы это обсудили…

Однако работали в институте Турнера и другие люди. Такие, которых гебуха как следует впрягла в свою дурацкую работу. В основном, это были слабохарактерные женщины. Таковой стала врач Лидия Никоновна Казакова. Но она была птицей высокого полета, не занималась мелким стукачеством с доносами о том, кто что говорил в буфете. Первые подозрения о том, что она завербована гебнёй, у меня возникли, когда она пришла и стала рассказывать, ссылаясь на своих «знакомых в Финляндии», что якобы в Финляндии коммунистов нещадно избивают, у них живого места на спине нет... Ну-ну, - подумал я, что-то ты сильно загибаешь! А потом она рассказала, как ее послали на «марш мира» в Стокгольм, который организовал «Всемирный совет мира» - известная просоветская организация. «Я там рыдала!» - рассказывала она. – «Стояла и не могла остановить слёзы…» Тут стало с ней всё ясно, позднее же это было подтверждено другими людьми (а тогда тема поездок за границу – в Финляндию, Швецию, была очень волнующая, и человек, туда ездивший, привлекал особое внимание.)

Я тоже ездил за границу, правда, в соцстраны. Но и для поездки в Болгарию или Чехословакию на работе – в Турнера – созывали партийную комиссию, где утверждали кандидатуру собравшегося в такое путешествие. Задавали разные вопросы, как на экзамене. Одну сотрудницу из нашего отдела – Розалию Кржечковскую – провалили, не пустили в Румынию. Провалил её врач и парторг Н.Ф.Сыса, поганый человек. Мы, переводчики, после этого устроили ему бойкот, не делали для него никаких переводов.

Я же прошел «экзамен» и собеседование на партийной комиссии. Однажды, когда уже всё закончилось и люди стали расходиться, партийный секретарь Михаил Павлович Конюхов (1937-2022) подскочил ко мне уже в дверях и задал дурацкий вопрос: «как вы относитесь к группе Сахарова?» Я замялся, не мог ему ничего ответить, что-то пробубнил, потому что вообще такой «группы Сахарова» не существовало. Что-то глупое было в том, чтобы закончить моё утверждение на комиссии по поездкам за границу, а потом, когда все расходились, привязаться ко мне в дверях с вопросом. Однако этому Конюхову я напомнил тот случай с его вопросом в дверях уже спустя лет пятьдесят.

В году 2021-м я его случайно встретил на дорожке от института, подошел и спросил про «группу Сахарова» и вообще про тот факт, что он весь период совка ему, совку, служил, был председателем партийной организации. «Всё правильно было, - ответил он, - я ни о чем ничуть не сожалею». Вот так это сочетается – он хирург, ценный специалист и в то же время без зазрения совести работал на античеловеческую идеологию, пусть формально, но работал.

А и другие – тоже. Некоторые на уровне распространенного тогда двоемыслия. И вообще – «чего пристаете, вступить в партию нужно для карьеры». Таковой была наша началка отдела – Ирина Александровна Капитанаки. Лицом, мимикой и всем, чем только можно, она показывала свое презрение к совковой власти, но формально поддерживала её, «потому что так нужно». Однажды я переводил какую-то медицинскую статью с английского, а она её потом вычитывала. В статье была фраза, точно уже не помню… что-то вроде «лечение детей не должно превращаться в мучительный ГУЛАГ». Когда она прочла «ГУЛАГ», то просто обезумела. Она схватила эту страничку, вырвала то место, где это было написано, вырванное много раз разорвала и выбросила в мусорку (хорошо, что не съела). А ведь её отец был в 1939 г. расстрелян по ложному обвинению в «заговоре» (уже после Перестройки ей нашли и в интернете и распечатали страничку об её отце). С другой стороны, когда в 1974 г. в Португалии свергли диктаторский режим, произошла "революция гвоздик", и сообщали, как арестовывают сотрудников госбезопасности, Ирина Александровна воскликнула: как это здорово! Молодцы португальцы! Вот бы у нас так же!

Вообще для меня это до сих пор загадка и удивление, что гений и злодейство вполне себе совместимы. Я знал многих прекрасных врачей, хирургов, которые творили чудеса в медицине, но в жизни были поганейшими совками и ватниками, совершенно бескультурными людьми.

***

После моего категорического отказа иметь какие-либо дела с гебухой всё стало резко меняться. Представители гебухи звонили мне на работу, в Турнера, и однажды я решил, что не стану больше им отвечать. Я попросил нашу библиотекаршу Марину Краснову всегда отвечать, что «его нет на месте». Так и было сделано. Там поняли и приняли этот сигнал. В таких случаях они напускали на человека милицию. А так – из природной вредности и гадкости! Та совершала всякие мелкие пакости – менты являлись поздно вечером или в 7 утра, проверяли, кто в доме, что лежит в общем коридоре и т.д. Однажды приехали в институт, меня попросили поехать с ними в отделение, якобы для дачи показаний. «Вы нам очень нужны для одного важного дела».

В общем, настало время готовиться к отъезду за границу на ПМЖ.

Весной 1984 года я получил повестку из ОВИРа с просьбой позвонить им. Я позвонил. Тётка своим казённым голосом ответила мне, что «вам разрешили выехать во Францию». Из дневника: (23 апреля 1984. Сегодня получил разрешение на выезд во Францию.)

Я тут же понесся на работу в Турнера, объявил торжественно это в отделе, начал процедуру увольнения. Я помню только, как началка моя И.А. Капитанаки, увидев мою радость, сказала мне: «там не нужны романтические личности». И была права, попала в точку. Но это обнаружилось уже спустя годы.

21 июня 1984 г., меня провожают во Францию. Поезд Ленинград - Кёльн. Мама в красном пальто. Драматический момент.

Отрадно было наблюдать, что в нашем отделе информации не перепугались того, что я теперь стал «иностранцем», из «капстраны». В дальнейшем они писали мне письма во Францию, у нас была переписка, я приезжал в гости, и меня всегда сердечно принимали в отделе. В то время как даже многие близкие друзья, когда я уезжал, побоялись придти на проводы на вокзал. А писать письма им надо было на чужой адрес. Когда я приезжал в гости и заходил в институт, в наш отдел, то иногда совершал прогулку по зданию. Тогда многие сотрудники, большинство из них, «тупили взор», когда со мной сталкивались, проходили мимо, не здороваясь.

Я в нашем отделе информации ин-та Турнера во время первого своего приезда из Франции в апреле 1985 г.

Примечательно, что всё резко изменилось, когда изменился политический климат в стране, в Перестройку и после. Когда сверху было дано указание «дружить с западными и капиталистическими странами». Тут же все вдруг стали подчеркнуто любезны ко мне.

***

В 90-е г.г., когда я жил во Франции, я однажды получил странное письмо, вернее, странный конверт – он был послан из Франции, но явно кем-то из русских, потому что конверт русский, а марка французская. Оказалось, что это от моей турнеровской начальницы Ирины Александровны Капитанаки. Она переслала это письмо со своей приятельницей Н.В.Мартыновой, которая приезжала к кому-то в эту страну. Я был очень взволнован, прочитав написанное. Ирина Александровна приглашала меня вернуться в Россию и вновь начать работать в институте Турнера. Якобы она договорится с начальством, и меня быстро устроят. «Прошлое восстановится»… А тем временем во Франции после 1991 года почти все эмигрантские заведения (я там работал) – издательства, переводческие бюро - закрывались и переезжали в Россию. Никакая престижная работа мне более не светила, я помню, что рассматривал вариант работы почтальоном и думал, что любой негр лучше справится с такой работой, куда там мне в 49 лет!

***

Итак, я вернулся домой и второй раз в жизни приступил к работе в НИИ им. Турнера, в своем отделе информации. Тогда наш рентгенолог В.И. Садофьева назвала меня вояжером, потому что ездил туда-сюда. Оформление прошло быстро. Тогда директором был Андрианов (2029-2013), «Адриано Челентано», как его называли некоторые. С некоторой опаской он подписывал мне документы на оформление, еще не отвык от советчины. В будущем я много с ним работал, когда он занялся остеопатией, делал переводы, на дом к нему ездил.

Переводчица Розалия Яковлевна Кржечковская (1935-2007) со мной в библиотеке института, 70-е г.г.

Переводчица Майя Ароновна Кончакова

Наш отдел информации сменил состав. Две прежние сотрудницы - Розалия Кржечковская (1935-2007) и Майя Ароновна Кончакова уехали в Германию по еврейской линии, однако прожили там недолго, обе умерли от болезней. Появилась молодая Сабина Гашимова. Но Сабина значительно больше зарабатывала в Интуристе с ее знанием японского языка, и через некоторое время ушла из Турнера. Наша библиотекарша, фактически работница отдела, Изольда Михайловна Фрейдина (1937-2017), уехала в Америку, в Филадельфию вместе со всей своими родными. Уехала тогда, когда я возвращался. Мы разминулись. Ей надо было туда, а мне – сюда. Но с Изольдой мы еще долго переписывались и даже созванивались. Она живо интересовалось всем тем, что происходит в стране и в нашем отделе.

Изольда Михайловна Фрейдина, библиотекарь института. Ниже могила в Филадельфии.

Что касается Майи Ароновны Кончаковой, уехавшей с семьей в Германию, то она болела и прожила там недолго. Каким-то образом я нашел её сына в социальных сетях. Он обещал прислать ее фотографию, но не прислал. Так что осталась только учетная карточка из отдела кадров.

Новая сотрудница - переводчица Сабина Гашимова

.***

Для меня же настало время дополнительных заработков («халтур»). Их было много, и зарабатывал я прилично. Приходилось делать переводы на самые разные темы – также по медицине, по той же остеопатии, также на текстильной фабрике «Веретено» по текстильным станкам и еще где-то. Надо признать, что зарабатывал я больше, чем во Франции, и жизнь моя была более интересная.

Да, прошлое в некоторой мере восстановилось. Еще были в Турнера некоторые прежние сотрудники, было с кем пообщаться. В городе Пушкине, знакомом мне с детства, также мало что изменилось. От вокзала по-прежнему ходили старые советские автобусы, вход в парк был без билета, свободный. Каждый день, возвращаясь домой, я совершал длительную прогулку через парк. Можно было пройтись с кем-либо из сотрудников – ведь тогда не было еще мобильных телефонов, этой напасти, когда любой разговор стал невозможен, т.к. постоянно прерывался звонками.

В 2008 году в библиотеке института, где я базировался, затеяли ремонт, и меня переместили на новое место, в подвальное помещение, где также работал Артур Бергалиев, казах. Мы с ним вполне ладили.

Я на своем новом рабочем месте, 2009 г.

Тогда же, в 2008-м, Ирина Александровна Капитанаки стала совсем плоха – с трудом ходила, память сдала. В какой-то из дней мы с главврачом Орешковым Борисом Ивановичем отвезли её в городскую поликлинику, чтобы оформить выход на пенсию. Ирина Александровна была перепугана, не понимала, что с ней делают. Она вся сжалась, сидя в машине, и потом спросила у меня: «Скажите, я не умру?» А умерла она спустя пять лет, в 2013 году на даче в Комарово, куда её отвез сын. Более пятидесяти лет проработала в институте Турнера. И вот так жизнь заканчивается…

Люди, которые работали на новом месте – в организационно-методическом отделе института Турнера, - были мне чужды по духу, и я с ними мало общался. Они из другого поколения. Меня никто не трогал и не беспокоил, и я тихонько сидел на своем рабочем месте. Между прочим, там я просидел ни много ни мало 14 лет. Не слабо! И каждый раз, когда я спускался по ступенькам вниз к нашему кабинету, я думал: ведь когда-то и это закончится. Интересно, когда?

В самом институте почти полностью сменились люди, никого не осталось, кого я знал прежде. Правда, однажды я встретил одну медсестру, знакомое лицо, с ней поговорил. Мы выяснили, что она тоже работает примерно с того же времени, что и я. Вот хоть она есть, - подумал я. Да, еще работала библиотекарша Марина Евгеньевна Краснова. А вообще это ощущение не особо приятное – как-то вдруг оказаться в окружении незнакомых или малознакомых людей.

Заработок в институте Турнера всегда был маленьким, что в советские времена, что после них. Лишь в 2000-х г.г. был какой-то не очень продолжительный период, когда одна премия следовала за другой, и это были значительные суммы. Мой объем работы уменьшился, я всё меньше стал востребован. В последние годы мне казалось, что меня держат просто по факту продолжительной работы в институте. Но не осталось людей, которые помнили и об этом. Я всё ждал, когда мне скажут – «пора вам на выход». Такой день настал. Это было 7 октября 2022 года. Меня вызвал к себе в кабинет начальник отдела кадров Маслов Владимир Александрович и просто сказал: я вам предлагают написать заявление об увольнении по собственному желанию с понедельника следующей недели». Что я тут же и сделал. От него я уже шел по институту, к которому я не имел никакого отношения. Я никого там не знал, а если и знал, то только на уровне быстрого приветствия. Ни с кем я не связан, ни чьих номеров телефонов у меня нет. Между прочим, большинство людей, которых я знал, умерло. А я еще жив, и этому радуюсь.

В последний раз прошел по двору института до проходной, на проходной сдал пропуск и пошагал на автобусную остановку у Орловских ворот, поехал домой.

Некоторые фото из прошлого: